Когда мы слышим истории о чудесном спасении, нас обычно восхищает одно и то же: «Как он вообще смог выжить?»
Альпинист Арон Ралстон, шесть суток боролся за освобождение из каменного плена. Его руку зажало тяжеленным камнем. Когда провизия и вода полностью иссякли, он принял тяжёлое решение: сломать кость правой руки и тупым перочинным ножом отсечь онемевшие ткани.
Уругвайская команда по регби, пережившая крушение самолёта в Андах и пошедшая на крайние меры, чтобы выжить.
Леонид Моисеев — машинист буровой установки, который после горного удара оказался зажатым под землёй со сломанной ногой и прочими, но уже менее значительными повреждениями. Он находился в пространстве длинной около 6 метров. Он написал прощальное письмо жене и… стал планировать свои действия: запоминал расположения предметов вокруг себя, чтобы находить их на ощупь, пытался делать фосфорные метки, чтобы отслеживать время, распределил имеющиеся у него запасы воды и еды (300мл и 4 карамельки), следил за показаниями газоанализатора, экономил воздух в самоспасателе, пел и стучал по сейфу, чтобы его услышали. Помимо этого он наложил шину на сломанную ногу, причем одну из досок ему пришлось укорачивать перочинным ножом.
Военнопленные и узники лагерей, прошедшие через голод, холод, пытки и при этом сохранившие жизнь.
Почитайте эти и прочие истории.
Главный вопрос
Мы склонны думать, что в таких людях есть нечто особенное: «железный» характер, феноменальная сила воли, некая почти мистическая «воля к жизни». Военные и психологи до сих пор пытаются определить этот «тип личности выжившего»: кого‑то, у кого «правильный характер», «устойчивый темперамент» или «особый склад психики». Но пока все эти попытки заводят лишь в тупик.
Изучая этот вопрос я перелопатил множество литературы, примеров, научных работ и соглашусь с теми из них, где говорится о том, что изначально вопрос ставится неправильно. Мы привыкли спрашивать:
«Почему этот человек выжил, когда другие погибли?»
Однако гораздо полезнее задать другой вопрос:
«Почему так много людей умирают там, где могли бы выжить?»
Другими словами важно не само желание жить, гораздо важнее нежелание умирать. Вдумайтесь в эти, казалось бы одинаковые выражения.
Один из тех, кто плотно занимался изучением человеческого познания и в частности изучением замирания в состоянии стресса был Джон Лич. Именно его мысли взяты за основу этой статьи и во многом, если не в большинстве, его мысли созвучны моим выводам, которые я сделал за годы изучения примеров действий людей в тех или иных чрезвычайных ситуациях.
Когда ресурсов достаточно, а люди всё равно умирают
Рассмотрим один из примеров, который приводит Лич.
«В 1994 году в горах Сьерра-Невада потерпел крушение лёгкий самолёт. На борту было три человека.
— Один пассажир оказался зажат в обломках.
— Второй отделался поверхностными ушибами.
— Пилот получил тяжёлые травмы руки, лодыжки и рёбер.
Пилот, несмотря на серьёзные повреждения, пошёл за помощью и 11 дней пробирался через заснеженные горы, пока не вышел к дороге. Его подобрала машина, вызвали спасателей. Когда те нашли место крушения, оба пассажира были мертвы.
Про тяжелораненого пилота писали газеты, о его «воле к жизни» говорили как о подвиге. А вот ко второму пассажиру, у которого были всего лишь ушибы, почти никто не присматривался. Хотя главный вопрос здесь именно о нём:
почему человек с лёгкими травмами умер там, где были вода, возможность сделать укрытие и развести огонь, и где за 11 дней он не успел бы умереть от голода?»
Такие истории не единичны. Люди гибнут на спасательных плотах, в лагерях для военнопленных, в джунглях, горах, пустынях, арктических районах — в условиях, где другие, в тех же обстоятельствах, выживают. Да что там выживают! Многие живут в таких условиях. И очень часто внешних причин смерти либо нет, либо они явно недостаточны, чтобы объяснить, почему человек «сгорел» так быстро.
Сами выжившие и очевидцы описывают это просто:
«он сдался»,
«перестал бороться»,
«выключился»,
«ему стало всё равно».
Во Вторую мировую такие состояния называли «болезнью бездействия» или «болезнью капитуляции».
Лич предлагает для этого более точный термин — «психогенная смерть»:
«биологический процесс происходит так же, как и при естественной смерти, но запускается на преждевременном этапе жизни человека, когда он находится в стрессовом состоянии.»
Другими словами: организм умирает естественной смертью, но «слишком рано», потому что в определённый момент психика «отпускает» жизнь. Не потому что тело уже не может бороться, а потому что «голова перестаёт её поддерживать».
Это не депрессия — это «отказ от борьбы»
Логично было бы предположить, что люди в таких ситуациях просто впадают в тяжёлую депрессию. Вроде бы всё сходится: потеря смысла, чувство безнадёжности, отказ от действий.
Но когда Лич с коллегами начали измерять это в реальных условиях (например, на курсах выживания для лётчиков), картина оказалась сложнее. В течение нескольких дней у слушателей измеряли уровень депрессии по клиническим шкалам, анализировали речь, скорость реакции. И не нашли признаков настоящей, клинической депрессии — хотя внешне некоторые выглядели подавленными и «сломленными».
То есть внешне человек может казаться «опустившим руки», но формально он не болен депрессией. У него происходят несколько другие процессы: один из них — срыв когнитивных (познавательных) функций, управляющих поведением.
Отсюда важный вывод для выживания: в экстремальных условиях люди умирают не только от травм, холода или голода.
Они умирают потому, что теряют способность действовать целенаправленно — и вместе с этим теряют готовность держаться за жизнь.
Внутреннее и внешнее выживание
Чтобы понять, почему так происходит, Лич предлагает различать два типа поведения, связанного с выживанием:
1. «Внутреннее выживание поддерживается нашим повседневным, привычным поведением в привычной среде.»
Другими словами — мы живём в знакомой среде, по знакомым правилам: дом, работа, магазин, транспорт. Здесь мы опираемся на уже выработанные привычки, социальные роли, навыки.
2. «Внешнее выживание — это новые модели поведения, которые необходимы нам для выживания в непривычной обстановке или ситуации: от кораблекрушения до похищения, от пожара в офисном здании до крушения авиалайнера в джунглях.»
Если короче — поведение в непривычной, враждебной или просто новой среде. В этих условиях привычные схемы ломаются, а новых ещё нет.
Проблема в том, что многие люди в экстремальной ситуации продолжают пытаться жить «по-старому», хотя старые схемы уже не работают. Они не успевают построить новые модели поведения. Джунгли, пустыня или снежная пустошь для них — «враждебные убийцы», хотя люди, живущие там постоянно, вполне адаптированы. Как писал Фредди Спенсер Чепмен*: «джунгли «нейтральны» — они не за вас и не против вас»
И вот здесь я полностью согласен с Чепменом — джунгли нейтральны, вопрос лишь в том — сможете ли вы под них подстроиться. Ну и немаловажный фактор — знания и навыки. Конечно, люди выживают и без них, но с ними этот процесс проще.
Отступление
Отвечая на вопросы многих: «Зачем тебе всё это? Мы живём в относительно спокойном мире и с нами мало что может случиться.»
Согласен. Если я пьяный не брожу по злачным местам, вряд ли меня порежет гопник, но я часто езжу на машине в относительно удалённые районы нашей страны. Что там может случиться?
Давайте обратимся к ещё одной истории:
Анжела Эрнандес ехала в Лос-Анджелес, чтобы навестить сестру. Девушка пыталась объехать выскочившего на дорогу кролика, но не справилась с управлением. Ее автомобиль рухнул на отмель с шестидесятиметровой скалы и разбился, но 23-летняя Анжела уцелела. Несмотря на кровоизлияние в мозг, сломанные ребра и ключицу, а также коллапс легкого, она выбралась из салона и неделю пыталась выжить на безлюдном тихоокеанском побережье. В ожидании спасателей она собирала дождевую воду с помощью шланга от радиатора, прокручивала в голове любимые песни и мечтала о еде, которую съест дома. Все это время Анжела Эрнандес видела проезжающие сверху автомобили, но водители не замечали ее.
Вы считаете, что на наших просторах нет таких мест и таких ситуаций не бывает? Бывают! И я хочу быть готовым к ним настолько, насколько позволяют мои силы.
Вернёмся к статье.
Когда человек больше не может, его «внутреннее выживание» продолжает работать по старым правилам, а внешнее — так и не включается. И тогда любое испытание, даже потенциально переживаемое, может стать смертельным.
«Замри»: когда мозг отказывается действовать
В массовой культуре реакция человека на опасность часто описывается как «БЕЙ, БЕГИ, ЗАМРИ». Так вот «замри» — это, пожалуй, самая хреновая реакция на экстремальную ситуацию.
Анализ катастроф показывает, что при внезапной угрозе у многих людей наступает когнитивный паралич:
— человек замирает,
— перестаёт что‑либо делать,
— не может принять даже очевидное решение.
В отчётах о пожарах на самолётах и в зданиях описано немало случаев, когда люди продолжали сидеть на местах, пока их не поглотил дым и огонь.
После катастрофы на нефтяной платформе Piper Alpha комиссия отмечала, что «огромное количество людей даже не пытались покинуть платформу» — хотя шанс уйти у них был.
27 сентября 1994 года паром «Estonia» с 989 людьми на борту затонул в Балтийском море, в результате чего погибли 852 человека. Специалисты по выживанию отметили, что даже с учётом сложных условий и задержки спасательной операции, количество жертв было аномально высоким, поскольку многие пассажиры не предприняли никаких действий для спасения. Официальное заключение объясняет это тем, что ужас и шок парализовали волю людей: они теряли способность к рациональному мышлению и не реагировали на призывы к эвакуации, даже под угрозой применения силы.
Слабость характера?
Это не лень, не глупость и не «слабость характера». Это сбой в работе исполнительных функций мозга. Они отвечают за:
— умение удерживать внимание на важном;
— переключаться между задачами;
— подавлять автоматические импульсы;
— планировать действия и следовать плану.
Именно эти функции, как показывают исследования Лича и его коллег, первыми «проседают» в условиях острого стресса. Человек видит, что вокруг происходит что‑то страшное, но не может перевести это в действие:
не встаёт, не двигается к выходу, не берёт спасательное средство, не пользуется инструкциями.
Шаг до активного выживания — буквально один: «встать и сделать хоть что‑то осмысленное». Если этот шаг не происходит, человек остаётся пассивным наблюдателем до тех пор, пока среда не уничтожит его физически.
По мнению Лича, для выживания в экстремальных условиях не нужны особые таланты — достаточно знать правильную последовательность действий.
И вот с этим я однозначно согласен. Поэтому и твержу раз за разом о том, что нужно готовиться к тем угрозам, которые актуальны для вашего региона.
Когда разум не успевает за ситуацией: сбой рабочей памяти
Ещё один важный «скрытый враг» в ситуации выживания — рабочая память. Это та часть нашей системы, которая удерживает информацию «здесь и сейчас» и позволяет:
— помнить, что нужно сделать прямо сейчас;
— держать в голове несколько шагов последовательности;
— сочетать восприятие, мышление и действие.
Рабочая память лежит в основе всех когнитивных процессов и поведения, в том числе поведения, направленного на выживание.
Интуитивно кажется, что в опасности мозг должен работать лучше: всё на пределе, внимание обострено, реакции быстрее. На деле часто происходит обратное.
Для примера обратимся к исследованиям того же Джона Лича, которые он проводил на парашютистах.
Исследование
«Мы измерили объем рабочей памяти как у начинающих, так и у опытных парашютистов» (Лич и Гриффит, 2008)
«Парашютистов тестировали с помощью теста на объем памяти (Тернер и Энгл, 1989) незадолго до прыжка, после приземления и в контрольный день, когда они не прыгали. Наши результаты показали, что перед прыжком значительно снижаются как объем памяти, так и скорость обработки информации. И опытные парашютисты, и новички продемонстрировали одинаковую степень ухудшения когнитивных функций. Однако у опытных парашютистов после приземления полностью восстановилась способность к запоминанию, в то время как у новичков она по-прежнему была ограничена. У обеих групп после приземления восстановилась способность к обработке информации. Очевидно, что любое ограничение рабочей памяти приводит к замедлению обработки информации, что влияет на поведение, направленное на выживание и зависящее от времени, и может быть одной из причин гибели людей, которые не успевали раскрыть парашют.»
Последовательность действий по экстренному раскрытию запасного парашюта хранится в долговременной памяти. Но чтобы её запустить, нужно:
1. распознать ситуацию (угроза);
2. достать из памяти нужный алгоритм;
3. последовательно выполнить шаги.
Если исполнительные функции нарушены, а рабочая память перегружена, связка «сигнал — правильное действие» не срабатывает. Человек не то чтобы «не знает, что делать» — он не может «дотянуться» до этого знания в нужный момент. И вместо цепочки смыслового поведения возникает минимум реакций: ступор, растерянность, бессмысленные повторяющиеся движения.
В терминах выживания это часто выглядит так:
время было, шанс был, знаний было достаточно — но действия не произошло.
Вот поэтому, на наших занятиях (ВПК «Уральские Медведи») по ВДП (воздушно-десантная подготовка) мы не просто даём алгоритм действий, но забиваем его на уровень мышечной памяти, чтобы мозгу осталось только распознать угрозу, а остальное сделало тело. Курсанты допускаются к совершению прыжков только после прохождения минимальной программы (78 часов) и сдачи зачёта не менее чем на твёрдую четвёрку.
Психогенная смерть: когда «выключается» не тело, а смысл
С учётом всего этого становится понятнее, что Лич называет психогенной смертью. Речь не о мистике и не о «карме». Это о том, что:
— экстремальная ситуация может сломать связь между тем, что человек видит и знает, и тем, что он реально делает;
— внутренние когнитивные системы, которые обычно поддерживают жизнь (внимание, рабочая память, планирование), временно дают серьёзный сбой;
— в какой‑то момент «держаться за жизнь» становится слишком сложно и человеку проще «отпустить».
Снаружи это часто выглядит как постепенный отказ от борьбы:
— человек перестаёт пытаться согреться или укрыться;
— не пьёт воду, даже если она рядом;
— не реагирует на предложения помощи;
— ложится и больше не встаёт.
Те, кто выжили рядом с такими людьми, нередко описывают это одной фразой:
«Он просто выключился»
или
«как будто решил умереть».
Лич подчёркивает: «Как только мы поймем механизм этого процесса, мы сможем предотвратить его в той мере, в какой это происходит сейчас.»
Ясно одно:
если мы хотим реально повышать шансы на выживание людей в катастрофах, нам недостаточно учить их завязывать узлы и разводить костёр.
Нужно понимать и тренировать психологическую сторону выживания: как сохранить способность думать и действовать, когда всё вокруг рушится.
Это как раз та причина и ответ на вопрос некоторых читателей, почему я отошёл от начальной темы про костры и укрытия.
Что всё это значит для нас
Попробую сделать несколько практических выводов:
1. Нежелание жить в критической ситуации — не «каприз» и не «слабость».
За этим стоят реальные сбои в системах внимания, памяти и планирования. Понимание этого помогает меньше обвинять жертв и больше думать о профилактике.
2. Психологическая подготовка так же важна, как физическая и техническая.
Умение дышать, замедлять панику, удерживать фокус внимания, разбивать задачу на простые шаги, заранее репетировать свои действия — всё это снижает риск «выключиться».
3. Чем дольше сохраняются базовые когнитивные функции, тем выше шансы пережить первые часы и дни.
Исследования Лича показывают: критическим является именно ранний период — первые часы и первые три дня. Если за это время человеку удаётся не «провалиться» в психогенную спячку, дальше шансы на выживание растут.
4. Сохраняйте смысл и цель.
Люди, которые в экстремальных условиях находили для себя ясную цель (вернуться к семье, помочь товарищу, дойти до ориентира), часто описывали это как «нитку», за которую они держались, когда всё остальное рушилось.
Всем спокойствия, контроля ситуации и повышения живучести.
Использованные источники:
Лич Дж. (1994). Психология выживания. Бейзингсток: Пэлгрейв Макмиллан.
Лич Дж. (2004). Почему люди «замирают» в чрезвычайной ситуации: временные и когнитивные ограничения реакций, направленных на выживание. Авиационная, космическая и экологическая медицина.
Лич Дж. и Анселл Л. (2008). Нарушение обработки информации в условиях выживания в полевых условиях. Прикладная когнитивная психология.
Лич Дж. и Гриффит Р. (2008). Ограничения в объеме рабочей памяти во время прыжков с парашютом: возможная причина гибели людей при отказе от прыжка. Прикладная когнитивная психология.
• Фредерик Спенсер Чэпмен — офицер британской армии, ветеран Второй мировой войны, известный подвигами в тылу врага в оккупированной японцами Малайе.
